Евгений Язов
продекламированные в розарии дворцового сада
В

куси же с лоз нектар моих поэм,
Целуя сладко легкокрылые канцоны,
Когда, взрастая у дворцовых стен,
Они коснутся струн и в шёлк закатов
Вспорхнут, как птицы, избегая мрака
И музу призывая в тишине,
Растопят росы в золотом вине!

 

Когда оградою ажурной станет нам,
Блуждающим в любви, любви не зная,
Та песня дивная, и в той ограде храм –
Чертог Амура, – и над миром мир найдя,
Когда и смертные пути поправ, пройдя
Отчаянье и голод без любви,
Подарят нежность мне глаза твои!

 

Уста вкусят запретный плод любви,
Растаяв в сладком янтаре тех таинств,
Что жадно пьют свет утренней зари,
Нектаром строф стекая в чашу, и в саду,
Где возросла лоза, где я – словно в бреду
Любви, что душу мучит и терзает, –
О той тоске Амур один лишь знает!

 

Прошу его, чтоб нёс он лёгкий слог
В розарий, что наполнен сладким ядом,
И где возрос единственный цветок
Среди ручьев, в красе своей беспечных,
Но не любимых мною… В песнях вечных
Пою лишь красоту того цветка,
Что мне поранил сердце на века!

Georges Antoine Rochegrosse (1859-1938). Reclining Beauty
Х

мельной лозой изгиб одежд
Туманит взор мой, сладострастьем,
Незримым флёром боли – счастьем
Непостижимым для невежд,
Что сей изгиб шелков хранит
И сердце ранит и хмелит!

 

Росой невинности, сласть уст,
В них лепестками роз созревших, 
Дышит любовь, и в ней, прозревших,
Поэзия бездонных чувств -
В сей сласти оторопь сердец -
И слёз канцон – любви венец!
 

Ах, чародейка, бездной грёз
Очей волшебство – жажд обитель
Лишь чуть взглянув – любви даритель,
А отвернёшься – море слёз,
В котором тонет отрок юный,
Вменяя плачь свой звонким струнам!

 

Сорвать одежд ваших покров
И задохнуться в неге – страсти
Святой взалкать и в ней напасти
Отторгнуть трепетаньем снов,
Где в лунном свете юный стан
Любим, но недоступен нам!..

John Reinhard Weguelin (1849-1927). Lesbia, 1878
П

оцелуй виноградной лозы
Лепестками трепещущей розы
Королевские знали дворы,
Юных дев побуждая на грёзы.

 

Словно сладость, бегущая в хмель,
Строк изящных учтивая смелость
Согревает сердца и постель,
Породив воздержанием дерзость.

 

И похмельем гонимый с утра
Юный рыцарь вновь к чаше стремится,
Чтоб испить сию чашу до дна
И греховной лозы причаститься.

 

И в садах за дворцовой стеной
Пасторалью античного мира
Обрести в свите Пана покой –
Юной страсти в обличье сатира.

 

А потом, словно после грозы,
Вновь вкусить целомудрия слёзы
Поцелуем янтарной лозы,
Лепестками трепещущей розы.

Garden of Pleasure, Netherlands, 1490-1500.
П

иит во хмелю синеглазом 
Уснул у престола лозы,
Дриада пригрезилась разом, 
Лишь он вошёл в свои сны.

 

Ампела в изысканном танце,
Хрупка и невинно-чиста,
В пиите – простом оборванце,
Узрела: живёт красота.
 

Он нежною песней лобзает
Уст девичьих нектар,
Та чашу ему предлагает
Как божественный дар.

 

И влагою очи девичьи
Полны от влюблённости, но
Звучит над холмом щебет птичий
И падает каплей в вино.

 

Святого греха покаянье
Хранится в девичьей крови -
Диониса милая тайна
В свите вина и любви.

 

Смешав в чаше вина и слёзы
Пиит, влюблённый, как Пан,
Спешит за дриадой и просит
Лекарства от множества ран.

 

Те раны влюблённость наносит
Неразделённостью чувств,
А после в поэмы уносит
Всю боль, и мир после пуст.

 

Пиит обнимал взглядом деву,
Объял нежность песней своей,
Ласкал слогом юное тело,
Напевы дарил только ей.

 

Но вот пробудившийся рано
Пиит понял, что обнял лозу,
Уснув в винограднике, спьяну
Вкусил с ягод сладких росу.

 

С тех пор, он в пажах у Ампелы –
Служанки Диониса, всё ж
Певец, как вина поспеют,
В чертоги поэзии вхож!

Константин Егорович Маковский (1839-1915). Сатир и нимфа, 1863
(La Paulée de Meursault)
Н

аполнен кубок мой строфою пенной,
Лозой изящества и лепестками роз,
В игривом танце рифмы откровенной
Десницей нежно, в музыке степенной,
Касается струны осенних гроз.

 

В нём пир души, очей незримой донны
Безмерность, в той янтарной чистоте
Ослеп красой и словно бы в бездонных
Небесных хлябях слышал горечь стонов
Тех, кто растаял в этой красоте.
 

Шелками проливаясь, длань по струнам
Сладкой фантазией по миру зазвучит,
Юнцом скользнёт и непристойно юным
Дыханием влюблённых, в свете лунном,
Поэмой сласть волшебную родит.

 

В движенье уст, в очах, в янтарном свете
Поэма песнею пернатою вспорхнёт,
Взовьётся к небесам, там, где в рассвете
Восходит осень золотая, в знойном лете,
Где в лунном свете соловей поёт.

 

Меж лоз-девиц созревших, дурно-пряны
Грозди тяжёлые, к ним, полная любви,
Донна незримая скользит тропою тайны,
Вино на твердь разлив как бы случайно -
Алый нектар – кровь молодой земли.

 

Бежит за донной свита, в страсть гонима,
Звучит меж лоз душистых дифирамб.
Поэт здесь встретил деву - свет ранимый,
Услышал, чуть дыша: «О, мой любимый!»,
Слова, что в сердце будто бы эстамп.

 

О, сладострастье, хмель менад безумных,
В незримости любовной ранит дух,
Звучание волшебных строф, и в струнных
Каскадах страсти - переливах вечно-юных,
О, донна милая, твой услаждают слух.

 

Наполнишь ты мой кубок рифмой сладкой 
Любви несказанной, и в музыке она
Прошепчет трепетно и в тишине украдкой
Пойдём хмельные в грёзах… и лампадкой 
Будет светить нам полная луна!

Petrus van Schendel (1806-1870). A guitar playing girl
(La Paulée de Meursault)
Н

аполнен кубок мой строфою пенной,
Лозой изящества и лепестками роз,
В игривом танце рифмы откровенной
Десницей нежно, в музыке степенной,
Касается струны осенних гроз.

 

В нём пир души, очей незримой донны
Безмерность, в той янтарной чистоте
Ослеп красой и словно бы в бездонных
Небесных хлябях слышал горечь стонов
Тех, кто растаял в этой красоте.
 

Шелками проливаясь, длань по струнам
Сладкой фантазией по миру зазвучит,
Юнцом скользнёт и непристойно юным
Дыханием влюблённых, в свете лунном,
Поэмой сласть волшебную родит.

 

В движенье уст, в очах, в янтарном свете
Поэма песнею пернатою вспорхнёт,
Взовьётся к небесам, там, где в рассвете
Восходит осень золотая, в знойном лете,
Где в лунном свете соловей поёт.

 

Меж лоз-девиц созревших, дурно-пряны
Грозди тяжёлые, к ним, полная любви,
Донна незримая скользит тропою тайны,
Вино на твердь разлив как бы случайно -
Алый нектар – кровь молодой земли.

 

Бежит за донной свита, в страсть гонима,
Звучит меж лоз душистых дифирамб.
Поэт здесь встретил деву - свет ранимый,
Услышал, чуть дыша: «О, мой любимый!»,
Слова, что в сердце будто бы эстамп.

 

О, сладострастье, хмель менад безумных,
В незримости любовной ранит дух,
Звучание волшебных строф, и в струнных
Каскадах страсти - переливах вечно-юных,
О, донна милая, твой услаждают слух.

 

Наполнишь ты мой кубок рифмой сладкой 
Любви несказанной, и в музыке она
Прошепчет трепетно и в тишине украдкой
Пойдём хмельные в грёзах… и лампадкой 
Будет светить нам полная луна!

Petrus van Schendel (1806-1870). A guitar playing girl
Было время, когда в старой корчме встретил доброго хмельного друга, большого мастера до всяких лютневых художеств; мы неплохо провели время; а были и те среди гостей, что были тому свидетелями… Но, право, что они поняли?..
И

змерь, мой друг, строфу струной певучей,
И, словно поцелуй лозы святой,
Взрасти свой дух в свете луны над кручей
Холма ночного, скрытого росой.

 

Букетом сонным персик, в сласть жасмина
Нисходит пряность золота лугов,
В нём льётся музык строй (в поэме дивной
Взрастали мы, как ароматы снов).

 

Тебя прозвали люди Серкамон, и странник –
На росстани ты ожидал в корчме,
Тогда как верный собутыльник и изгнанник
Двора Амура вновь придёт к тебе. 

 

И ты войдёшь в корчму хмельной забавой,
Укроешь бархатом поэзии струну,
Выйдешь к балладам юным не для славы,
В плену строфы, вкусив любви вину.

 

И за ажурною оградой строф хрустальных,
Вскормив росой напевы милых роз,
Причастник, в отраженьях чаш венчальных
Торжественно опробуешь вкус лоз.

 

Таков удел, мой друг, кто в пенной славе
Возрос цветком в саду и среди муз
Свитой Диониса рождён, засим по праву
С лютней сомкнул напевы нитью уз.

Tito Conti (1842-1924). A lute player
Г

орчит мускат любви в хрустальных чашах,
Что вкус ещё хранят канцон хмельных;
В них страсти яд – грехи признаний наших,
Взрастившие цветник в строфах святых.  

 

В них бунт строки против уродства, фальши,
Нежным восстанием цветенье красоты,
И, юность в сердце сохраняя, станет старше,
Тот, кто осмелится коснуться чистоты.    

 

И растворив тоску красы, как яд в нектаре,
Любовь небрежным жестом породит
О смерти мысль, что до сих пор не знали
Те, кто с тех пор лишь плачет и скорбит.

 

Так звёзды строф в уста незримым жалом
Однажды вложены и опечатаны тоской;
Мне тенью стать, чтоб насладиться малым –
Причастником страстей обресть покой.

 

И лишь Элам вобрал когда-то слёз раскаты,
Их ветер нёс на лёгких крыльях птиц,
И кровью лоз из чаш стекали к зиккуратам
Душ неприкаянных в объятии темниц.

 

Ах, дух жестокости, объял ты сердце донны,
Высокомерно яд подлил в вино –
Так, сладкий слог вдруг стал подобен стону,
Где свет рождался - стало вдруг темно.

 

Рыдают струны с той поры и в слог канцоны
Горечь подмешана как яд, и в этом суть
Отторгнутой любви, что впредь в поклоне
Согбенна будет жить здесь как-нибудь.

 

Поплачь и ты в моих руках во мраке сиром,
О, дева милая, и в сладкозвучности своей
Мне предана; на крыльях птиц над миром
Неси тоску мою и в чаши горечь лей…

Hendrik Martenszoon Sorgh (около 1610-1670). The Lute Player, 1661
Д

евица Азия воинственно-прекрасна,
Как лук натянутый, могуча и честна,
Любима братьями, но ворогу опасна,
Степная правда в ней всегда одна.

 

Безумна в скачке табунов безмерных,
Тиха в ночи, где спит великий кош,
Изгибом сабли мерит совесть верных,
Грехом великим называет – ложь.
 

Девица Азия в невинности прекрасна,
В поэмах долгих стариков - бахши,
В сладких устах поэм звучит так ясно,
Души венчанье с небом предрешив.

 

Нежна в цветении тимьяна, ароматна
Духмяность чернобыльника и в том,
Сарматкой дикой, девственна и статна,
Себя не прячет – ей не нужен дом.

 

Девица Азия в жестокости прекрасна,
В Великих Ясах справедлива, с тем
К судьбе лжецов холодно-безучастна,
Познавших честь растит среди поэм.

 

Краса меж звёзд рассветов и закатов,
Что словно бы небесный курултай,
С миром в душе живёт среди набатов,
Ведь с древности она познала рай.

 

Девица Азия, ты одинока и прекрасна,
В нетленности твоей лишь красота,
Пусть и бываешь ты порою безучастна,
Опасна путнику, но всё же ты чиста.

 

Когда-то видела Орды великой правду,
Наследницы сарматской простоты,
Сейчас совсем безлюдна, в оном рада
Хранить в себе спасенье от тщеты.