Евгений Язов
И

сточник золота – луна в деснице зорь
Оправой алого плаща ветров закатных,
Промеж холмов, лугов и рощ нарядных,
Как дева юная, что ждёт к себе король!

 

В свите созвездий в синь небес ступив,
И точно куньими мехами свет сокрыла,
Во тьме незрячей, как росою, окропила
Земную твердь слезами, сны продлив.
 

Страшась открыться в тайнах своих тем,
Кто, сон отринув, в жажде вдохновенья
Бежит ручьем прохладным. Откровенья
Стремясь постигнуть здесь, в саду поэм.

 

Селена нежная в пугливой страсти тьмы,
Что в недрах Нюкты скрыла светоч мира,
Создав росток сей каплей жгучего эфира.
Для малой капли той пределы все тесны!

 

Ростком взошёл над твердью всех времён,
Огнём разросся по лугам, холмам и рощам
И из божественного ветра в мир пророщен –
Мусей, – певец провидцем в мир рождён!

 

Пусть стягом славы он в пурпурной тьме
Селену зрит, что в свите звёздной миру
Высоким слогом наполняет нам потиры
Тем самым, что рождён был тьмой в огне!

Lawrence Alma-Tadema (1836-1912). Caracalla, 1902
В

еселья хмель разлит по кубкам знаний,
Он так хмелит, но разум разлагает
И фолианты лет десницею листает,
И инеем маэстро осыпает…
Студентом был, а ныне стар и хил.

 

Смешит студента немощность познаний,
Что в пепел время превратит легко,
Так, сорняками разрастаясь широко,
Спит под землёю где-то глубоко
Труп. А когда-то мудрецом он слыл.

 

Рвёт время в клочья стяги притязаний
Смертных людей на знание о мире,
Но то ирония, как будто бы сатирой
Познаний яд. Душистой миррой
Жака смешок, пусть глупости он мил.

 

Высоким знаниям, увы, нет оправданий,
Они родят лишь сирость и в тщете
Источник боли и погибель красоте,
И оправданье тем, кто о себе
Мнит невесть что. Ах, он уже остыл?!

 

Венец природы, жаждущий признаний
Среди таких же смертных, как и сам,
Через познание лжецам и подлецам,
На вид могучих, в деле же - скопцам,
Славу найдёт - он тем себя прикрыл!..

 

Всё зло от будто б мудрых предписаний…
В Аркадии глупцы лишь коз пасли,
Вина вкушали, как цветы, взросли,
В поэмах задыхались от любви!
Сей мир Господь от ваших глаз сокрыл!

 

А вам, великие, носителям всех знаний,
Он даровал войну и кровь, и пот,
Власть злата, множество невзгод,
Во славу Таната воздвиг трипод
Тем самым ценность знаний утвердил.

 

Скажу, что трубадура доля в тайнах тайн,
Ни в знаниях есть счастье и талант -
В изгибе строф и музыки брильянт,
Что огранит великий дилетант,
А трубадура - сам Создатель огранил!..

М

не музыка изгибом реверанса
Откроет мир, где светлых грёз исток,
Где сласти хмель! Всего один глоток
Я сделаю из чаши, полной станса
Так юность щедрая страстями опьянит,
Но целомудрие всё ж чувство сохранит!

 

И слог уста лобзаньем исцеляет,
Врываясь в сердце голодом мечты
О том, что на сей слог ответишь ты
(Ах, страсть сия меня испепеляет)!
Спешу к ограде, там, где образ твой
Цветком возрос, похитив мой покой!

 

Вплету в ажур ограды строки я –
Монисто, что скользнёт по серебру
Росы хрустальной, стихнет, я вберу
Тот аромат, что соткан из огня:
Так девственная роза кротко спит
И пламенем любви мой слог горит!

 

Спешу строфою я в сии напевы
По росам свежим золотых канцон,
Шелками музыка, похожая на стон,
Меж струн заплетена Минервой:
Она взглянула нежно в душу мне,
Ах… с этих пор душа горит в огне!..

 

Амура сласть мне увлажнит ланиты
Игрой на грани: ласка, нежный слог,
И будет он как легкий флёр – предлог
Стать частью славы величавой свиты,
Мистом примкнуть к любви среди полей
Меж восхищенных!.. В гимнах их – Загрей!

Noël Coypel (1628-1707). Nymphs Presenting a Cornucopia to Amalthea, 1688
В

от мне птица пропела в саду за оградой ажурной,
Где в любви безнадёжной у самой земли возлежит,
В лунной неге, туманом, сияя по кромке лазурной,
Тропа, что ручьём у корней столетних бежит.

 

Меж дворцовых цветов под надзором садовников строгих
Заалела, зарделась стыдливостью и чистотой,
Словно слёзы поэмы в начале бессмертной дороги,
Хрупкая роза, что вскормлена сладкой росой.

 

И сорвать её некому – терн ей защитник всесильный,
В окружении фрейлин тех – лилий, хранящих её.
Мать-лоза в полусне поливает росою обильно
И ажурной оградой ей дарит любовь и тепло.

 

Соловей прилетит – запоёт волшебную песню
Над печалью красавицы в том дворцовом саду,
Я балладой своей проберусь незримою тенью
И канцоной своей тот цветок чудесный сорву!

John William Waterhouse (1849-1917). Listen to my Sweet Pipings, 1911
В

саду, под лилией державной,
Где пьёт ручей росу с цветов,
Где птицы свой находят кров,
Дремотный пруд волною плавной
След лёгкий смоет благонравной
Девицы, что гуляла здесь:
Красы её, поэмой славной,
Были нежнее всех чудес!

 

И, может, с родом сильных споря,
Где спят сады у стен дворца,
Где роз сплетением венца
В весёлых птичьих песнях, в зорях
Плетёт любовь в весенних взорах –
Она сошла с небес – и крылья
Несли её с высот так споро,
Что растеряли скоро силу?..
 

Так дева стала (я ж склонился)
Бродить по саду в тишине;
Здесь был и я, тогда и мне
Как будто ангел вдруг явился;
Я не уснул, но мне он снился:
Так видел в юности красу
И сей красою я пленился,
Вкусивши трепет, как росу!

 

Нежно лобзал Зефир ланиты;
Он в кудри белые вплетал
Фиалки строф, и прочитал
Их трубадур для Афродиты
(Строки его слезами свиты);
В тот час, вечернею порой,
Узрел он в красоте гранита
Искру любви всегда живой!

 

Вот так пиит в поэмах стройных
Находит негу! Свой покой
Растит в сей неге вековой…
И, словно спит среди достойных,
Кого сразил Амур, в пристойных,
Но всё ж намёком на любовь,
Таких изысканных и знойных
Строфах, что согревают кровь!

Hans Zatzka (1859-1945). Флора
В

любленный в праздность, в ту девицу,
Что так мила, свежа, но всё ж
Сгубила сотни душ… ты ждёшь,
Когда тебе она присниться
Изволит, чтобы из темницы
Семи искусств тебя извлечь
И пасторалью вновь развлечь -
Как будто заново родиться!

 

Ах, жак, таков удел уж твой – 
Искать извечно лёгкий путь,
Чтоб встретить где-то как-нибудь
Девицу Праздность, чтоб с тобой
(Ни с кем иным, а лишь с тобой!)
Она навеки пребывала,
Пастушкой юной развлекала
И нарушала твой покой!

 

Но розги вновь вернуть стремятся
Тебя, чтоб тривиум познав,
Квадривиума мэтром став,
Стал тем, над кем во тьме глумятся
(Право, тебе ли извиняться?!)
Чертей артели в хладных снах,
Чтоб ты был словно пыль и прах
(Клирики в муках так родятся)! 

 

Не вспомнишь ты тогда, как был
Весёлым жаком среди прочих,
Танцующих и днём, и ночью.
Тебя наук туман сокрыл -
Тебе с рожденья он не мил,
Ибо, рождённый ладом лиры,
Тебе плясать среди сатиров,
Бежать, пока ты не остыл!

William Holman Hunt (1827 - 1910). May Morning on Magdalen College, Oxford, Ancient Annual Ceremony, 1888-1893.
(слушая пассакалью из оперы «Армида» Жана-Батиста Люлли)
О

дева, лик твой – пир для глаз,
Хмельных пиитов утешенье;
Пьянит твой взгляд, и всякий раз
Взлетит на крыльях лёгкий станс,
Став на мгновенье твоей тенью.

 

Когда бы близко мы к твореньям,
Что Богом созданы самим,
Взрастали духом, то к сомненьям
Здесь не припали бы под сенью
Смоковниц, что даны живым.

 

И коль нам путь держать одним
И в обесцвеченных полотнах
Безжизненной тщеты, к живым
Любовь познав – за ней спешим, 
Отринув от себя бесплотных.

 

Над бирюзой морей бездонных
Расправив крылья-паруса,
Где пробужденье тенью сонной
В подобье юной деве к томной
Луне поднимет в ночь глаза. 

 

Меж трав почив, вспыхнет роса,
И в тишине рождая всплеск
Чувств в синеве, так в них краса
И в юности твоей, о дева, слеза
Загрея – дождь окрест.  

 

О дева – словно крыльев блеск, –
С небес одну тебя спустили,
Как волн озёрных легкий плеск,
Что в хоре ангельском воскрес,
А после к смертным отпустили.

З

десь голод сердца и юдоль страданий
Души мятежной, призванной любить
Мираж и блик на зеркале признаний,
В ладонях нежных мира боль скитаний
Нам суждено, как жизнь свою, прожить.

 

Зефир баюкает здесь травы, и склонились,
Ветви, украсив каплями росы
Деревья хмурые, что в роднике умылись
И хмелем свежести здесь допьяна напились,
Запели соловьями песнь весны.

 

В цветах и в травах, затаившись тенью,
Туманом лёг, сокрыв поток собой,
Амур – проказник – сама суть творенья,
Причина юности и лавр озаренья
Поэтов, что смеются над судьбой.

 

Он ждёт Нарцисса, приготовив стрелы,
Меж крон густых и птичьей кутерьмы,
Пронзит героя сердце, сколь бы смело
Оно ни было, ведь опять умело
Амур пронзит его, ступив из тьмы.

John William Waterhouse (1849-1917). Echo and Narcissus, 1903
(вдохновлён «Слезами» Д. Доуленда)
И

сточник влаги холодит уста
Бутона свежего, что внимет сиротливо
Его прохладе!.. Отвернувшись от куста,
Родившего его, и, покраснев стыдливо,
Канцон лобзает гладь, он всем на диво
Цветёт пышнее прочих… ибо слёз роса
Его ланиты омывает так красиво!

 

Страданье от любви родит его
Печали, радости, все сласти в поцелуях
Ручья холодного! В сём хладе как вино
Хмель буйных лоз, хвои печаль на туях,
Разросшихся поодаль – в их тени темно,
А здесь, в потоке, свет всегда танцует!

 

И вот бутон, красы свои познав,
Со страстью устремился к свету солнца,
Утратил гордость он, и к холоду припав,
Что солнце отразил лишь, как в колодце
В нём дремлет лёд! Бутон, то не познав,
Что отражает лишь вода, покуда льётся
Её поток ручьём – хитёр, лукав!

 

Водой холодной омывает в свете,
Что отражает лишь, и в глубине взрастёт,
Во льду безликом, лишь в мечтах о лете,
Любовь бездонная! О том в ручье споёт
Поток-игрец и, пробуждаясь на рассвете,
Бутон омоет лаской!.. С сим он принесёт,
«Слёзы» маэстро, вдохновив поэта!

Генрих Ипполитович Семирадский (1843-1902). Талисман, 1884