Евгений Язов
(девиз на щите: «Говорю об Одном – Утверждаю Иное»)
Т

ы – камень, что отторгнут каменотёсом старым,
А посему в сём Храме главой угла предстал…
Ты деревом великим возрос пред ликом дамы –
Ей нищий трубадур канцону начертал!..

 

Пернатая строфа с ветвей твоих слетела
К ограде моих дум, где розовых кустов
Так заросли густы!.. Слетев, она пропела
Амуру славу ту, что за пределом Слов!

 

Где зреет лоз изгиб в изяществе канцоны,
Целует ветер дрок у троп моих надежд,
Поёт, что не оставит в своих пределах сонных
Улыбчивый юнец моей души одежд!

 

Когда-нибудь покой дорогой ровной ляжет
И серебром росы бесстрастья охладит,
Но не сейчас, когда весна свой лик покажет,
Душа моя, как птица, над миром воспарит.

 

Скорбей бегу в ночи во снах беспечной плоти
Проторенной тропой изящества поэм!
Мне кажется, не там вы, птицы, гнёзда вьёте,
Ведь дом ваш в бирюзе моих летучих тем!

 

В садах фруктовых, где поэм благоуханье,
И каждый из певцов в хорале певчих птиц;
Где в зарослях густых сокрылась тихо тайна,
Как скрыт поэта лик меж сотен тысяч лиц!..

 

Пройдут века, и я приду, склонюсь над камнем,
Что коронован был во имя всех Владык,
Как птица, что слетит с ветвей великой тайной,
Чтобы насытил вновь её святой родник!

Jean-Honoré Fragonard (1732-1806). The Stolen Kiss, 1780
Т

омим усталый дух тщетою мира,
Бежит агонии в небрежности греха,
Отторгнув тлен, как мёртвого кумира,
Взлетает птицей певчей над землёй,
Но, не обретши в небесах покой,
Свои порывы, как поэму, лира
Гармонии благоволит, в мечтах слегка
Лаская струны: то поэта вира.

 

II. 

 

Отторгнут братией он, изгнанный из рая,
И среди бесов чужд (как бы бастард),
И ни на что уже не уповая,
Бредёт по миру, глупости смеясь,
Той, что в одежды славы облачась,
Как будто рыцарем, что, даме угождая,
Употребил всю доблесть, но штандарт
Истлел в итоге, лишь легенды порождая.
 

III. 

 

Иссох травою дух и с прежней силой
Уже не может вздыбиться, и в том
Расположить к себе во взгляде милой
Чувств череду, что сердцу бьются в такт;
А если это всё, быть может, так
Задумано, и пропастью унылой
Зрится грядущее ему, но новый знак
Пророчит крах этой тщеты постылой.

 

IV. 

 

Дорожкой лунною один над краем бездны
Дух воспарит, а после камнем вниз
Низвергнется, пленённый телом тесным,
Лишь для того, чтобы узреть тебя,
В твоих глазах читать, как ты, любя,
Принять сподобишься из уст поэта песню,
В которой ты, о донна, вся горя,
Узнаешь, что весь мир без страсти пресный.

 

V. 

 

И, словно ветер, дух порывам отдан,
Бежит к устам, так сладостью томим,
Минуя реку Лета хладным бродом
И не вкусив от её тёмных вод
Забвения. А дальше – вечный грот
Рождения под синим небосводом:
Ради того, чтобы познать полёт
Любви твоей непознанным изводом.

У

лыбкой юности однажды в час полночный,
Туманом крылья в озере смочив,
Нежной избранницей, потупив свои очи,
Легко ступая по траве, склонив
Свою главу так, словно бы прилив
Южных морей ласкает берег гибкий,
Дева вошла с небес в мой ветхий дом,
В её руках сиял волшебным свитком
О щедростях любви венчальный сон.

 

Тот свиток был охвачен нитью лунной,
И крепким сургучом речных теснин
Та нить крепилась, и как будто рунной
Вязью пронизана!.. Сей свиток – Сын
Небесной Девы, в небесах один
Парит над миром бренным в добрый час
Могутным словом, что вовек нетленно!
И Слово то, что породило нас,
Звучало музыкой небесной откровенно!

 

Я слышал музыку, что, проливаясь в мир,
Искала пристань, в океан рассветов
Летела сладостно, так будто бы Зефир
Наполнит муз, что влюблены в поэтов,
И вдохновенья паруса по свету
Несут их души, как над бездной; вмиг
Гроза раскинется и молнией пронзает
Земную твердь! Так я в момент постиг,
Как музыка сквозь строки прорастает!

 

Дева крылатая ко мне, как свет с небес,
Восторгом в сердце низошла, а после
Как будто стал бессмертным: так воскрес
Мой дух, проснувшись! Он увидел возле
Себя небесную ладью и, взявши вёсла,
Стремился к вышним твердям над землёй
Под парусами молодой надежды,
Чтоб в музыке божественной покой
Найти, забыв в момент, что было прежде!

Herbert James Draper (1863-1920). The Kelpie, 1913
С

трелок изрядный – сам сосуд веселий,
Ядом безумия все стрелы пропитав,
Пускает ловко их, и не придёт похмелье
К хмельному отроку, что ищет утешенья
В медово-страстных девичьих устах!

 

Сродни безумству, может, неге пьянства
Тот миг, когда стрела пронзит броню
Бесстрастия – так под кирасой постоянства
Спит в хладе сердце, в ледяном убранстве
Рассудка трезвого, и не спешит к огню.
 

И всё же острый взор сметливого повесы
Приметит слабость золотой брони.
Стрелу он пустит быструю, и та над лесом
Вновь запоёт мелодию печальной пьесы -
Неразделённой праведной любви.

 

Не знает жалости и сожалений, впрочем,
Веселий винных радость знает он;
От жизни пьян, в мечтах и снах непрочен;
Явившись вдруг, он исчезает – непорочен
В храме любви поэм незримых стон!

 

Шутник фривольный, озорник беспечный
Нежным девицам шепчет тихо сны,
И так влюбленностью одарит скоротечной;
Юнцам порыв – мгновение, в свет вечный
Они б вошли – в сей страсти спасены!

Jan Boeckhorst (1604-1668). Mercury beholds Herse, 1650-1655
И

сточник золота – луна в деснице зорь
Оправой алого плаща ветров закатных,
Промеж холмов, лугов и рощ нарядных,
Как дева юная, что ждёт к себе король!

 

В свите созвездий в синь небес ступив,
И точно куньими мехами свет сокрыла,
Во тьме незрячей, как росою, окропила
Земную твердь слезами, сны продлив.
 

Страшась открыться в тайнах своих тем,
Кто, сон отринув, в жажде вдохновенья
Бежит ручьем прохладным. Откровенья
Стремясь постигнуть здесь, в саду поэм.

 

Селена нежная в пугливой страсти тьмы,
Что в недрах Нюкты скрыла светоч мира,
Создав росток сей каплей жгучего эфира.
Для малой капли той пределы все тесны!

 

Ростком взошёл над твердью всех времён,
Огнём разросся по лугам, холмам и рощам
И из божественного ветра в мир пророщен –
Мусей, – певец провидцем в мир рождён!

 

Пусть стягом славы он в пурпурной тьме
Селену зрит, что в свите звёздной миру
Высоким слогом наполняет нам потиры
Тем самым, что рождён был тьмой в огне!

Lawrence Alma-Tadema (1836-1912). Caracalla, 1902
В

еселья хмель разлит по кубкам знаний,
Он так хмелит, но разум разлагает
И фолианты лет десницею листает,
И инеем маэстро осыпает…
Студентом был, а ныне стар и хил.

 

Смешит студента немощность познаний,
Что в пепел время превратит легко,
Так, сорняками разрастаясь широко,
Спит под землёю где-то глубоко
Труп. А когда-то мудрецом он слыл.

 

Рвёт время в клочья стяги притязаний
Смертных людей на знание о мире,
Но то ирония, как будто бы сатирой
Познаний яд. Душистой миррой
Жака смешок, пусть глупости он мил.

 

Высоким знаниям, увы, нет оправданий,
Они родят лишь сирость и в тщете
Источник боли и погибель красоте,
И оправданье тем, кто о себе
Мнит невесть что. Ах, он уже остыл?!

 

Венец природы, жаждущий признаний
Среди таких же смертных, как и сам,
Через познание лжецам и подлецам,
На вид могучих, в деле же - скопцам,
Славу найдёт - он тем себя прикрыл!..

 

Всё зло от будто б мудрых предписаний…
В Аркадии глупцы лишь коз пасли,
Вина вкушали, как цветы, взросли,
В поэмах задыхались от любви!
Сей мир Господь от ваших глаз сокрыл!

 

А вам, великие, носителям всех знаний,
Он даровал войну и кровь, и пот,
Власть злата, множество невзгод,
Во славу Таната воздвиг трипод
Тем самым ценность знаний утвердил.

 

Скажу, что трубадура доля в тайнах тайн,
Ни в знаниях есть счастье и талант -
В изгибе строф и музыки брильянт,
Что огранит великий дилетант,
А трубадура - сам Создатель огранил!..

М

не музыка изгибом реверанса
Откроет мир, где светлых грёз исток,
Где сласти хмель! Всего один глоток
Я сделаю из чаши, полной станса
Так юность щедрая страстями опьянит,
Но целомудрие всё ж чувство сохранит!

 

И слог уста лобзаньем исцеляет,
Врываясь в сердце голодом мечты
О том, что на сей слог ответишь ты
(Ах, страсть сия меня испепеляет)!
Спешу к ограде, там, где образ твой
Цветком возрос, похитив мой покой!

 

Вплету в ажур ограды строки я –
Монисто, что скользнёт по серебру
Росы хрустальной, стихнет, я вберу
Тот аромат, что соткан из огня:
Так девственная роза кротко спит
И пламенем любви мой слог горит!

 

Спешу строфою я в сии напевы
По росам свежим золотых канцон,
Шелками музыка, похожая на стон,
Меж струн заплетена Минервой:
Она взглянула нежно в душу мне,
Ах… с этих пор душа горит в огне!..

 

Амура сласть мне увлажнит ланиты
Игрой на грани: ласка, нежный слог,
И будет он как легкий флёр – предлог
Стать частью славы величавой свиты,
Мистом примкнуть к любви среди полей
Меж восхищенных!.. В гимнах их – Загрей!

Noël Coypel (1628-1707). Nymphs Presenting a Cornucopia to Amalthea, 1688
В

от мне птица пропела в саду за оградой ажурной,
Где в любви безнадёжной у самой земли возлежит,
В лунной неге, туманом, сияя по кромке лазурной,
Тропа, что ручьём у корней столетних бежит.

 

Меж дворцовых цветов под надзором садовников строгих
Заалела, зарделась стыдливостью и чистотой,
Словно слёзы поэмы в начале бессмертной дороги,
Хрупкая роза, что вскормлена сладкой росой.

 

И сорвать её некому – терн ей защитник всесильный,
В окружении фрейлин тех – лилий, хранящих её.
Мать-лоза в полусне поливает росою обильно
И ажурной оградой ей дарит любовь и тепло.

 

Соловей прилетит – запоёт волшебную песню
Над печалью красавицы в том дворцовом саду,
Я балладой своей проберусь незримою тенью
И канцоной своей тот цветок чудесный сорву!

John William Waterhouse (1849-1917). Listen to my Sweet Pipings, 1911
В

саду, под лилией державной,
Где пьёт ручей росу с цветов,
Где птицы свой находят кров,
Дремотный пруд волною плавной
След лёгкий смоет благонравной
Девицы, что гуляла здесь:
Красы её, поэмой славной,
Были нежнее всех чудес!

 

И, может, с родом сильных споря,
Где спят сады у стен дворца,
Где роз сплетением венца
В весёлых птичьих песнях, в зорях
Плетёт любовь в весенних взорах –
Она сошла с небес – и крылья
Несли её с высот так споро,
Что растеряли скоро силу?..
 

Так дева стала (я ж склонился)
Бродить по саду в тишине;
Здесь был и я, тогда и мне
Как будто ангел вдруг явился;
Я не уснул, но мне он снился:
Так видел в юности красу
И сей красою я пленился,
Вкусивши трепет, как росу!

 

Нежно лобзал Зефир ланиты;
Он в кудри белые вплетал
Фиалки строф, и прочитал
Их трубадур для Афродиты
(Строки его слезами свиты);
В тот час, вечернею порой,
Узрел он в красоте гранита
Искру любви всегда живой!

 

Вот так пиит в поэмах стройных
Находит негу! Свой покой
Растит в сей неге вековой…
И, словно спит среди достойных,
Кого сразил Амур, в пристойных,
Но всё ж намёком на любовь,
Таких изысканных и знойных
Строфах, что согревают кровь!

Hans Zatzka (1859-1945). Флора